Плывут по реке пароходы: „Максим Горький“, „Александр Фадеев“, „Михаил Шолохов“… Летят в небе облака: бабушка Таня, дедушка Коля и маленькое облако бабушка Зина.

Eщё один текст про искусство — тоже уворованный с того самого сайта, где за почитать берут деньги.


"… Возвращаясь ненадолго к Константину Сутягину (чтобы не забыть, про что пишу), отметим, что детскость — главная характеристика его творчества. Смотришь на картинки — ну, мазня. Вроде как ребёнок нарисовал. Только опытный глаз различает — «отношения», «валёры», точность в обобщении форм — а значит, близость к натуре. То же в литературе Костиной. Он пишет о сложных вещах, но с очень простым лицом. Никогда не умничает (типа, вот я о каких сложных вещах задумался!), напротив, охотно признаётся в слабости, в обывательском неумении что-то понять (поэтому и приходится размышлять, доходить до смысла своим умом), и ты рядом с ним расслабляешься, «простеешь», перестаёшь быть умным и подозрительным — становишься любопытным, открытым миру. Как Костя в одной своей книжке писал, вот простой человек — и вот сложный. Простой человек, бабушка какая-нибудь, даёт тебе на улице яблочко — угостись, сынок, и ничего, берёшь. Бабушка же. Понятно всё. И представьте, если яблочко на улице вам дал прохожий интеллигент. Это же катастрофа! Зачем? Почему? Что он имел в виду? Отравленное?

Костина литература помогает понимать Костину живопись. Живопись — простая. Про что она? Если нарисовано небо — это про небо. Если нарисована электричка — про электричку. В чём же тогда её ценность? Ладно городской пейзаж — дома снесут, а пейзаж останется, вот, ценность в этом. В памяти. А небо-то? Литература в силу своей большей «смысловой очевидности» помогает преодолеть эту непонятность. Она вроде тоже простая (и автор в ней умаляется, как ребёнок), но она не о простоте мира, а о его сложности.

Есть книжки о счастье. Это очень важная и очень трудно определяемая вещь. А есть о Достоевском, фашизме, патриотизме… Одну его книжку, самую простую (в ней меньше всего букв), я разберу. Но попозже.

А пока скажем, что больше всего люди любят искусство простое (где всё чётко разделено и понятно объясняется), но при этом выглядящее многозначительным. Тогда у человека возникает ощущение, что он умный — что-то сложное воспринял. Ну, например, фантастика с «рассуждениями» — «философская» и «психологическая». Такие люди очень обижаются, если им сказать, что фантастика — популярный жанр. Как же, кричат, у нас же тут бездны!.. Оно-то конечно. Да только бездны эти имеют конечный смысл: метафоры прочитываются, мораль усваивается, смысл ясен. Сложно рассказанная простая история остаётся простой. Высокое же искусство подразумевает обратное: просто рассказанную сложную история. Как в жизни.

Вроде всё просто: вот руки, ноги голова, верх, низ. Но как трудно жить!..
Или вот взять картинки. Сейчас в большой моде картинки нашего солнечногорского художника (у меня дача там рядом) Васи Ложкина. В них всё понятно. Сатира на стереотипы общественного сознания. Непонятно в них, главным образом, одно: а за кого сам художник? За стереотипы или против? В литературе есть конгруэнтный Васе Ложкину поэт — Всеволод Емелин. В нём тоже сложность одна-единственная: непонятно, за кого он. За скинхедов или за либералов? От этого возникает «объём», возникает мерцание смысла — многозначительность. Смотришь и понимаешь: «Это я вот не просто на корявую картинку смотрю, незамысловатый стишок читаю, тут есть что-то такое… с двойным дном… Да уж не философские ли они?!»

В то же время этим «да уж не философским ли» произведениям присуще главное свойство простоты — действовать очень быстро. Посмотрел, прочёл — и сразу смешно. Смех подобен алкоголю и табаку: он притупляет вкусовые ощущения и многие эмоции — страх, жалость, чувство вины, боль… В общем, людям нравится. А чтобы они ещё и себе нравились (пока им нравится это), притупление смысловых оттенков компенсируется многозначительностью — не просто смешные картинки, а «смешные картинки со смыслом».

Мы чувствуем, что он там вроде бы есть, но не будем до него докапываться. Есть и ладно. Докапываться до смысла смешной картинки — всё равно, что анекдот объяснять. Тупость и занудство.

Вот если картинка несмешная — тогда ничего, можно.

Сутягин, хотя основную его славу составляют «серьёзные картины», тоже любит картинки с подписями. Например, на картонных тарелочках из общепита (были такие до целлулоидных). Называется, кажется, «арт-фуд» или «фаст-арт», как-то так. А недавно он выпустил целую книжку подписанных картинок. «Дачная Азбука» называется.


Дело было так. (Я точно не знаю, но предполагаю, догадываюсь.) Жил Костя с семьёй на даче (ну, это для него дача, а для других — вполне себе город Кимры) и рисовал акварельки. Вот коза пасётся — нарисовал козу. Галка села на забор — нарисовал галку. А вот двое кимряков матом ругаются — что ж, нарисовал, как они ругаются… Вот уже некоторое пространство обозначено. Дальше что? Дальше появляется время. (Во всех мифах так: сначала Творец создаёт пространство — отделяет верх от низа, свет от тьмы, хлябь от тверди, а потом эти разделённые штуки вступают в причинно-следственные отношения. Причинно-следственные отношения и есть время.)

Услышал Костя фразу смешную, кимрянка говорила одна:
— Художников очень много стало. Ходят туда-сюда, картины носят, огород не сажают, нигде не работают, как цыгане. Где деньги берут, неизвестно…
Записал фразу. Пририсовал к ней картинку — «Художники». А потом ещё одну картинку — «Цыгане». (Ну, раз художники как цыгане.) «Х», «ц» — получилось по алфавиту. Так и появилась «Дачная азбука».

Придумал подпись к козе, с которой всё началось, на «а», чтобы по алфавиту. «Алюминий». «У козы Белки украли миску, потому что она сделана из дорогого металла алюминия». Потом к галке подпись: «Эта галка каждый день дразнит пса Рекса и козу Белку и даже могла украсть у неё алюминиевую тарелку, но тарелку, скорее всего, украли крючком». А вот и пёс Рекс: «Миска у него тоже из алюминия, а попробуй сунься». Стал складываться сюжет.


Вернее, «сквозной мотив», на который нанизываются разрозненные впечатления. Ведь вот почему украли миску? Потому что зарплату в Кимрах не платят, вернее, платят навозом. «Ну хоть так, могли и этого не дать — демократия. А навоз можно продать дачникам на удобрения». Люди трудно живут. «Раньше в этом доме была школа, а потом детей стало мало, и здесь открыли пункт приёма стеклопосуды». (Картинка на «Ш» — «Школа».)

И художники непросто живут, тем более огород не сажают: на «Ж» — «Жалко». Согбенная старушечка поливает огород и рассуждает: «Очень жалко, особенно москвичей. Что они там у себя в Москве видят-то». Как бы смешно, да. Метро видят!..

А хотелось бы, конечно, другого… «Счастье» — автопортрет. Лежит художник Сутягин в гамаке, заложив руки за голову, и мечтает: «Платили бы каждый месяц тысячу долларов, никуда бы отсюда не уезжал». И ещё картинка: «Деньги очень быстро кончаются». Тоже сквозной мотив. Как там Маркс учил? Деньги — универсальный инструмент отчуждения. Отчуждения человека от природы, от дачи, от счастья, отдыха. (Надо ехать в Москву, в метро — работать.)

Кстати, про зарплату, которую платят навозом. Это же архетипическая метафора: «деньги — говно». Говно снится — к деньгам. Чёрт в сказках людей путает: горшком с золотом поманит, облапишь его, прижмёшь к пузу, принесёшь домой, заглянешь, а там… Ну, это так, к слову.


А может, не к слову — вот опять картинка с мифопоэтическим смыслом: «Каждый раз пожарники приезжают поздно, когда уже всё дотла сгорело. Они собирают золу и продают её дачникам-москвичам на удобрения». Зола — прах, прахом идут Кимры, пожирает Кимры столица. И называется картинка чудовищно философски — «Дым» (см. статью про Ивана Сергеевича Тургенева).

А всё же не совсем дым, зола-то в землю идёт, а из земли всё опять рождается. Очень философская картинка — называется «Небо», а изображено на ней кладбище. Низенький горизонт, кресты часто, тесно натыканы, густо лежат покойнички… А небо над ними — вон какое большое. Все помещаются. И, кэ, лэ, мэ, нэ…

О, пэ. Следующая картинка — «Облака. Пароходы». Три парохода плывут по реке, три облака плывут над ними по небу. Подпись: «Плывут по реке пароходы: „Максим Горький“, „Александр Фадеев“, „Михаил Шолохов“… Летят в небе облака: бабушка Таня, дедушка Коля и маленькое облако бабушка Зина».
Почему на картинке «небо» нарисовано кладбище? Было бы непонятно, а так — понятно. Вот они, душеньки…

Вроде всё так смешно начиналось, с миски, с бытовых зарисовок, а выход-то наверх всегда здесь, над головой. Только смотри… Последняя картинка на «Я» — «Яблоки». И подпись хитренькая: все сюжетные ниточки в ней подвязываются: «Яблоками кормят козу. В яблоках много железа, а алюминия в них нет, алюминий очень дорогой, он был в тарелке, но её украли». Конец?

Нет. Ещё эпилог есть, картинка после конца, называется «На том берегу». Но сначала скажу про яблоки. Почему ими заканчивается история? Потому что они на «Я»? Нет. Потому что пора уезжать с дачи. Яблоко в христианской мифопоэтике символизирует прощание с раем. И не только в христианской: у кельтов король Артур отдавал Богу душу на острове Авалон, что в переводе означает «остров яблок».

Перед яблоками была картинка «Юмор» — это как раз «Деньги очень быстро кончаются». Заканчиваются деньги, заканчиваются дачные истории, заканчивается райская жизнь. Жизнь вообще имеет свойство заканчиваться…

А что ж на том берегу? Картинка-эпилог, нарисована на фанерке: лодочка отчаливает в туман, в неизвестность. Что-то там, на том берегу виднеется… Непонятно. Просто незакрашенный кусочек фанерки. Туман отменяет пространство. Лодочник — Харон, перевозчик душ через реку забвения, отменяет время.

Вот теперь всё.

Впрочем, кажется, на том берегу всё же что-то есть…

Это я старался сейчас рассказать про книжку так, чтобы казалось понятно. На самом деле-то она сама по себе непонятная — просто книжка, навевающая смутные, без слов, чувства. Комментарии я из себя взял, когда над книжкой задумался. (В метро, кстати говоря, ехал.) Но, конечно, не потому, что я такой умный. Это автор подсказал путь, направил меня. А представьте, не было бы подписей? И называлась бы книжка просто «Дачные картинки»? Понял бы я тогда, о чём это? Что-то бы понял. Например, картинку «Туман» (у неё в книжке вообще нет подписи). А что-то нет. Картинку «Небо» — с кладбищем, мне кажется, понял бы. Некоторые вещи трудно не понимать, если на них смотреть.

Литература способна объяснять живопись. Она способна многое объяснять: и музыку, и, например, жизнь. (За это и держим.) Чувствуя это, Костя любит свои картины подписывать. Не картинки, а вообще — картины. Напишет, например, небо, и напишет письменными «детскими» буквами: «Небо». Так бы посмотрел — и ничего не подумал. Ну, небо и небо. А когда в изображение надпись вторгается, становишься подозрительным: «Э-э, да это правда ли небо-то? А может, что-то другое?» (Как у Рене Магритта: «Это не трубка».)

Но чтобы литература была нужна — объяснять живопись — нужно, чтобы было, что объяснять. Бывает такая живопись, в которой ничего объяснять не нужно, которая — сама литература, вон, как, например, та картина внизу
(что там у них на сайте не знаем, у нас своя картина).

Но это уже совсем другой случай. Просто тем, кому статья не понравилась (воды налил, про Васю Ложкина совсем ничего), эта картина должна понравиться, а должно же хоть что-то в статье понравиться людям?
Иначе вообще непонятно, зачем живём. Ну не для собственного удовольствия же."



Картинка внизу: Константин Сутягин, Сладкая жизнь, 2014.

Комментарии (72)

RSS свернуть / развернуть

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.

Закрыть