Павел Маков. Автопортрет на пределе резкости. Часть 1.


Некогда маргинальный художник-график из Харькова Павел Маков, более известный широкому загалу по несмываемому штампу «Самый успешный современный художник Украины» привез в Днепропетровск свой цикл «Сад». Во время прогулки с Евой в городском саду Павел Маков рассказал Симону Черному о «Сотбиз» и собачьем сердце, галеристах и Шариковых, садах и успешности, и, отдельно – о лабрадоре Еве.


Я отправляюсь на встречу с Павлом Маковым ранним субботним утром. Несмотря на то, что открытие выставки в днепропетровском арт-центре «Квартира» завершилось в два часа ночи, уже в полдесятого Маков выходит на улицу в поисках меня, бессовестно опаздывающего. Несмотря на то, что субботним утром все нормальные горожане спят, а самые почтенные уже заняли свои места в синагоге, я умудряюсь попасть в пробку. Маков возвращается в «Квартиру» и садится пить кофе. В этом состоянии я его и застаю. Перед Маковым – дымящаяся кружка, за спиной – мольберт с пафосной рамой, у ног – любимая лабрадорша Ева, сопровождающая художника на все выставки. Мы разговариваем, Ева улыбается. Солнце заливает мансарду-студию, напоминающую в это время утреннюю кухню коллекционера где-нибудь в Девятом округе Парижа.


Павел, что вы думаете о публичности художника?
Если ты начинаешь выставлять свои работы, то волей-неволей становишься публичным человеком, и приходится быть готовым к тому, что тебе не только будут дарить цветы, но и могут дать в морду. Как взрослый человек, ты понимаешь, что не всем всё это нравится.


А в вашей практике какое соотношение между цветами и в морду?
Цветы дарят редко, обычно близкие друзья, а в морду… Чтоб вот так откровенно в морду – такого, пожалуй, не было. В самом начале, когда наше поколение в 86-89 году делало первые выставки, тогда были отзывы, которые можно расценить как «в морду». Когда писали, я это хорошо запомнил, что «всех художников расстрелять, а все картины сжечь». Сейчас можно только смеяться над подобным заявлением, а тогда это воспринималось как-то обидно… Но это были отзывы коллег, поэтому к этому можно относиться еще более спокойно, чем к отзывам публики. А так — люди, которые и хотели бы покритиковать, они порой тушуются, потому что думают: раз ты известный художник, то критиковать уже как-то не комильфо. Но я спокойно отношусь к критике, я прекрасно понимаю что то, что я делаю, не всегда и не всех устраивает… Даже меня это не всегда устраивает. Это не обязательно должно напрямую кому-то нравиться и точка. Я думаю, что процентов тридцать людей не очень позитивно относятся к моим работам. Это из тех, кто их видел. Но как правило, на выставки приходят люди, которые это любят. Особенно в последние годы, когда люди знают, чем я занимаюсь.


Как часто вы делаете выставки?
Редко. Как правило, одна большая выставка в год.





Что именно вы привезли в Днепропетровск?
Здесь старые работы. Две последних новых работы, увы, не здесь, и я их выставить не могу. Одна в Киеве, одна в Донецке.
Что это за работы?
Это большие работы, два «Сада».


То есть «Сад» продолжается?
Да, конечно.


И он будет продолжаться вечно? Или у него вами выставлен какой-то предел?
Мы не живем вечно, к сожалению. Никаких границ я не ставлю, цикл будет пополняться, пока мне не надоест. Но вообще у меня в этом смысле нет никаких очень далеких задумок наперед. У меня есть задумки на ближайшие «Сады», я этим и живу. Каждая из них освещает для меня какую-то отдельно взятую проблему.


Вы сознательно закладываете для зрителя некое пространство для интеллектуальных упражнений, разгадывания некоего ребуса, в котором он может поупражняться, рассматривая ваши работы? И насколько велико это пространство, отведенное на «совместную работу»?
Процент очень большой. На совместную работу отводится почти что всё. Я-то делаю так, чтобы меня устраивало. Несмотря на то, что я работаю с очень мелкими деталями, для меня важны не детали, а большие массивы черного и белого, большие основные напряженные линии или дуги, которые и создают эмоциональный строй. Хотя то, что они состоят из огромного количества деталей, меня тоже радует, потому что тогда можно каждый день подходить и, имея общее представление, в той или иной части видеть что-то новое. И мне это очень нравится – макро и микрокосм. Но при это я очень четко понимаю, что каждый человек, подходя к работе, чувствует что-то свое и задает себе свои вопросы. Очень часто я сталкиваюсь с мнением, что мои работы тяжелы для восприятия. Не в плане того что они сложны – нет, они не сложны на самом деле. Ну сад, план сада. Что сложного на самом деле? Пошел, погулял. Есть претензия, что драма присутствует, всё неспокойно как-то. Дескать, всё у вас проблематично, тут и так жопа, а тут еще и ваше это искусство… А на самом деле всё сводится к одному – человек подходит к работе, видит драму, и тут же возвращается к своей внутренней драме, у него всплывают какие-то его собственные, внутренние проблемы. И он именно этого боится. А настоящее искусство существует для того, чтобы подумать о себе и о своих отношениях с окружающим миром. И я думаю, что вот эта часть внутреннего додумывания в большинстве случаев, если она действует, то каждый раз на личностном уровне. Человек возвращается к самому себе, глядя на мою работу. Он не о моей работе думает, а о своих проблемах. И это нормально, иначе на кой хрен всё это? Конечно, я бы это делал и без зрителя, потому что мне это самому нужно, потому что я тоже о чем-то своем думаю, когда я это делаю.


В этом есть какой-то момент психотерапии?
Я его не закладываю. Но подсознательно он всегда существует в любом искусстве. Но в первую очередь это моя собственная психотерапия.


Это эпатаж?
Я очень не люблю эпатажных вещей. В первую очередь художник должен эпатировать себя, сам с собой разобраться, эпатаж-то хорош по отношению к себе. А уж потом что из этого получится – это зрителю решать. Я считаю, что в этом смысле – это разговор с самим собой, когда ты работаешь. В какой-то степени да, обращение к социуму, в какой-то степени – месседж, но очень вторичный. В первую очередь это попытка понять, что происходит внутри тебя.


То есть главный зритель – это вы?
Не то что зритель. Каждая работа, когда я ее создаю – это некий путь, от начала и до конца. И вот пройдя его, становишься немножко другим человеком. Зайдя в этот сад и выйдя, ты становишься другим. Ты понимаешь что-то про себя, про окружающий мир, в этом смысле можно сказать, что да – для художника это психотерапия. Самый серьезный позыв к искусству – это желание самому себе что-то объяснить. Это, я считаю, главное, и любой художник – музыкант, писатель в первую очередь стремится разобраться с самим собой. Что касается зрителя, я всегда четко знаю, что мой зритель – это один человек. Мои работы – это камерные вещи. Даже большие работы. К ним можно подходить каждый день и находить там что-то новое. Это для меня очень важно. Я не обращаюсь к широкой публике, я занимаюсь достаточно камерным искусством.


То есть на восторг толпы ваши работы не рассчитаны?
Не рассчитано. Я думаю, что никто из серьезных авторов на восторг толпы и не рассчитывал. Даже если говорить о нашем недавнем сотрудничестве с Лилей Пустовит, вроде есть и показ, и восторг толпы – мир fashion – это другой мир. Гламур и всё остальное. Но тем не менее Лиля как человек рассчитывает, что какая-то отдельно взятая конкретная женщина, надев это платье будет счастлива. В конце этого шоу есть всё-таки конкретный человек. А у художника это шоу еще меньше. Любая выставка – это достаточно скромное явление, ходят на них не так много людей, и вообще, визуальный язык – это язык для немногих. Слушать музыку легче, чем смотреть картины – включил радио, и слушай. И не нужно идти в галерею или покупать альбом с репродукциями.


Вы не сторонник систем и матриц и истеблишментов… Может быть вы даже борец с системами?
Я не могу назвать себя борцом с системой, потому что сознательно я этим не занимаюсь. Да, во многом система мне неприятна. Но я не могу не понимать, как взрослый человек, что я тоже часть этой системы. И что система устроена так, что она любую, даже борющуюся с собой часть окучивает и поглощает. А система истеблишмента – она рассчитана на такое же восприятие, как восприятие телевизора. Она должна только радовать, развлекать. И когда искусство сводится только к развлечению, когда оно не заставляет человека подумать о проблемах собственных и своих взаимоотношениях с миром, то такая система выхолащивает всё. Это – одна из причин, почему я не смотрю телевидение. Вообще не смотрю… Ева! А ну-ка прекрати!


Лабрадор Ева перестает прыгать вокруг стола, садится и начинает умильно смотреть на хозяина. Только сейчас я вспоминаю о том, что Маков собирался идти на прогулку с собакой, и несчастная Ева лишилась прогулки только из-за того, что я опоздал на интервью. Мы выходим на безлюдные, залитые холодным солнцем утренние улицы. Я задаю Макову вопрос, который волнует меня более всего:
Продажа ваших работ на Сотбиз… Для вас лично что несет в себе это событие?
Это к вашему предыдущему вопросу о системах. Когда моя работа там продалась, это было определенным показателем. В течение нескольких дней мне позвонило с поздравлениями огромное количество людей, которым я до этого был как-то и не сильно интересен. Меня никогда так не поздравляли ни с тем, что работы купила Третьяковская галерея, ни с тем, что я получал массу международных призов. Я вдруг понял, что элементарный факт продажи на рынке и запах денег намного более впечатлил людей, чем по-настоящему значимые мои достижения. Это произвело на многих неизгладимое впечатление. Общество ориентировано на деньги. Оно привыкло измерять деньгами успех. В данном случае успех был измерен и всё это состоялось. Но с другой стороны – не я отбирал работу на Сотбиз, я палец о палец не ударил, чтобы представители Сотбиз пришли в галерею и ее увидели, то есть я был всё время за кадром. Но зато когда дошло дело до денег, я получил по итогу меньше трети от суммы продажи – было много посредников. Я на это не жалуюсь, я говорю о том, что я был абсолютно в стороне. Конечно, мне было приятно, более того, мы потратили эти совершенно случайно упавшие на голову деньги на поездку в Италию, и масса идей родилась именно в этой поездке, так что эти деньги сыграли очень продуктивную роль.


Сотбиз – это системная вещь в вашей жизни, или это был единичный прорыв?
Сложно сказать. В этом году, к примеру, моя работа на Сотбиз не продалась. На мой взгляд, это был прорыв. Тенденцию закладывает не художник, дальше ее закладывает социум. Я-то сам не буду этим заниматься никогда в жизни – Сотбизами, продажами… Чтобы это стало системой, нужно, чтобы кто-то этим занимался. Я этим заниматься не собираюсь, поэтому станет это системой или нет – зависит от тех людей, которые захотят на мне заработать. Или не захотят на мне заработать. Я сам – точно это делать не буду, потому что у меня на это ни сил, ни энергии нет. И денег, кстати тоже нет – это дорогое удовольствие, продвигаться на Сотбиз. И вообще, мне эти послужные списки больше не интересны. Конечно, был момент, когда перечисление заслуг и успехов было интересным и захватывающим… Ева нельзя! Рядом! Рядом!

Тихую залитую солнцем улицу не спеша пересекает степенная пушистая кошка. Увидев её, собака Макова приходит в абсолютно восторженное состояние духа. Павел оттягивает ее от машины, под которую, непостижимо не теряя степенности, юркнула кошка, и продолжает:

Кошки… Понимаете, я человек довольно плотно встроенный в социум – у меня есть семья, любимые люди, люди в какой-то степени зависящие от моего успеха, в том числе финансового… поэтому я, конечно, не могу себе позволить быть отшельником в пустыне. Я человек мирской. Есть дети, жена, есть собака Ева, которая полностью на моей ответственности. И в связи с этим отшельником стать не удастся. Но я очень четко понял, что то, что в 90-х я воспринимал как проблему – и маргинальность собственных технологий, и камерность моего искусства, и маргинальность места жительства – Харьков – мало того, что страна никому не известная, так это еще и провинция в этой стране… сейчас я понял, что именно эта маргинальность – это и есть мое везение. Как только ты становишься очень активно-публичным человеком и как только твое искусство вдруг начинает принадлежать уже не тебе, а медиа, то тут очень легко потерять самого себя. Наступает момент, когда система начинает тебя поглощать. И здесь и мои средневековые технологии, и место жительства за городом стало восприниматься как однозначный позитив. Потому что я прекрасно понимаю, что времени в жизни уже осталось меньше, чем было, и приоритеты серьезно изменились. Мне хочется как можно больше сделать за этот период времени. На самом деле мне очень интересно работать.

Окончание здесь.
Фотографии людей — Симон Чорный, фотографии работ — Ольга Володина (Fotomoto).

Комментарии (0)

RSS свернуть / развернуть

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.

Закрыть